Эксклюзив
Карпенков Степан Харланович
28 августа 2020
236

Нерадостное прошлое

Репрессивное сталинское колесо, набирая обороты не по дням, а по часам, беспощадно подминало под себя не только зажиточных и крепких крестьян, не только тех, кто пытался защититься от вооруженного бандитского нападения, не только священнослужителей и бывших купцов, но и совсем не богатых крестьян, насильно загнанных в колхозы. Обманутые крестьяне-колхозники, лишённые своей земли и средств производства, лишённые свободы труда, вынуждены были, не разгибая спины, работать от зари до зари в колхозе, получая за свой нелёгкий труд не заработанный хлеб и не деньги, а пресловутые палочки в трудовой книжке. Бедным колхозам, едва выживавшим и всегда находившимся на грани разорения от начала их сотворения в тридцатые годы, платить было нечем – в их небогатых закромах, кроме семенного фонда, почти ничего не оставалось после выполнения плана так называемых обязательных государственных заготовок, представлявших собой завуалированную, скрытую форму ограбления подневольных колхозников. Каждый нищий, обездоленный колхозник, обязан был платить, кроме того, и другие грабительские и непосильные подати – налоги со своего личного хозяйства и приусадебного участка, включая натуральные поборы. Прокормить свои многодетные семьи после выплаты таких тройственных поборов (через государственные, колхозные заготовки и налоги со своего хозяйства и приусадебной земли) становилось очень и очень трудно, а иногда и просто невозможно. Налоговые поборы с индивидуальных хозяйств и земли колхозников нередко превышали их годовые доходы, хотя они и были щадящими по сравнению с чудовищными поборами с единоличных хозяйств, облагавшихся по так называемой прогрессивной шкале. Такие хозяйства не входили в колхозы, и их было совсем немного, не более двух на всю деревню из ста дворов. О безумном, умопомрачительном ограблении свидетельствуют откровенные рассказы обездоленных крестьян старших поколений, чудом выживших в вихре враждебном большевицкой чумы. Кое-чтосохранилось в архивных документах, которые не успели уничтожить партийные диктаторы, чтобы замести следы своих преступных деяний, совершённых над русским и братскими народами в эпоху строительства социализма на крови в отдельно взятой стране. 

Чтобы хоть как-то выжить и не умереть с голоду, нищие труженики-хлеборобы ранней весной, как только сходил снег, вынуждены были идти в поле и в холодной, сырой земле, ещё не совсем оттаявшей и не просохшей, выкапывать мороженые, полусгнившие картофелины, случайно оставшиеся осенью при сборе урожая. Летом же после завершения жатвы, когда все снопы жита были отвезены в гумно, в поисках хоть какого-то пропитания многие крестьяне шли на колхозное поле, чтобы собирать колоски, случайно упавшие на землю при жатве. Таких колосков на сжатом поле было совсем немного, и надо было внимательно приглядеться и хорошо постараться, чтобы их найти среди колючих стерней и травы, не захваченной серпом. 

Бывали случаи, когда смелые и отчаянные колхозники пытались сами тем или иным способом взять в колхозе хотя бы небольшую долю того, что они заработали, что им по праву причиталось за их рабский, подневольный труд. И такая смелая попытка крестьян, конечно же, не нравилась партийным диктаторам и вершителям судеб народных, и она всячески и жестоко пресекалась. Не нравилось и то, что закабалённые крестьяне самостоятельно, вовсе не помышляя разбогатеть, всеми силами пытались спасти свои многодетные семьи от голодной смерти. И большевицкие «мудрецы-правоведы» изобрели закон о трёх колосках, чтобы репрессивное колесо, не останавливаясь ни на минуту, подминало под себя всё больше и больше беззащитного, трудового народа.

Обо всех этих рукотворных трагедиях русского и братских народов хорошо помнят лишь немногие люди, попавшие под сталинское репрессивное колесо, но по воле Божией выжившие. Эти безвинно пострадавшие люди от большевицких и партийных диктаторов и их служак в погонах с горечью рассказывали совсем недавно своим потомкам (детям, внукам и правнукам) о своём несчастном, печальном прошлом. Рассказывали о страданиях и муках земного ада, в котором они оказались по злой воле партийных вожаков и прихлебателей, совершавших преступления против беззащитного народа под лукавым лозунгом строительства «светлого будущего» сначала в одной стране, а потом и во всём мире. И сегодня эту горькую правду жизни продолжают рассказывать со слезами на глазах дожившие до нашего времени пожилые люди, которых становится всё меньше и меньше. Как не были бы правдивы, как не были бы горьки их печальные, скорбные рассказы – живые свидетельства трагической судьбы каждого невинно пострадавшего человека, они почти ничего не говорят о гигантских,умопомрачительных масштабах трагедии русского и братского народов в суровую эпоху тоталитарной советской власти. Теперь мало кто знает о жестоких законах, изобретённых невежественными партийными бумагомарателями и «слугами» народа и каковы масштабы их трагических, скорбных последствий. Да и откуда знать о подобных законах «непросвещённому, тёмному» народу, если совсем недавно в красиво изданных многочисленных учебниках по истории партии, да и в учебниках по отечественной истории, тщательно выверенных партийными диктаторами, излагались красивые мифы и байки о прошлом нашего отечества. Подобные сказочные мифы встречаются и в современныхкнигах, называемых историей России, где отраженывитиеватые мнения авторов, а вовсе не правдивыеисторические события в так называемое советское время. Теперь же, спустя годы и десятилетия после падения партийного тоталитарного режима, истинную же картину ужасной трагедии русского и братского народов и её умопомрачительные масштабы способны представить правдиво и без прикрас лишь те немногие люди, которые работали и работают с документальными и архивными материалами. Онипытаются докопаться до исторической истины, которая долгое время была спрятана не только от любопытных глаз, но и от историков-профессионалов, и без предубеждений и без всякой предвзятости дать объективную оценку событиям недалёкого прошлого нашего отечества.

К одному из таких искателей исторической правды относился профессор Иван Савельевич. И он охотно рассказывал о своих архивных находках студентам на лекциях в университете, а на досуге делился ими со своим коллегой Сергеем Корнеевичем, хотя многие из таких находок не были утешительными и радостными. И при очередной встрече они договорились продолжить беседу о бандитском уничтожении и лишении свободы десятков миллионов крестьян в тридцатые годы прошлого века и о варварском разорении деревни.

– Вам, Сергей Корнеевич, наверно, не известно о чём гласит «закон о трёх колосках», о котором вы упомянули, и почему он был принят? – спросил Иван Савельевич.

– Откуда мне знать про этот и подобные ему злосчастные законы советского самовластия, изобретённые в то смутное время партийными «мудрецами», если сначала в школе, а затем и в университете нам преподносили отечественную историю и историю партии через искривлённую идеологическую призму, искажающую реальные факты и исторические события. Всю художественную литературу, предписанную для изучения школьникам и студентам, выдерживали в строгих рамках социалистического «реализма», весьма далёкого от реальной жизни, подноготная сущность которого была понятна любому здравомыслящему и благочестивому человеку. Однако правду жизни не хотели знать зажравшиеся, скудоумные партийные прихвостни, бюрократы и чиновники. Она была не доступна и самым высоким партийным вожакам преклонного возраста, пролезшим на вершину властии оказавшимся в царских палатах древнего Кремля. За высокими кремлёвскими стенами они не видели жизни трудового народа, но испытывали чувство глубокого удовлетворения от своих никем и ничем не ограниченных полномочий и от того, что «народ идёт правильным путём». Но я хорошо помню, как в моём раннем детстве пресловутые колоски коснулись и меня.

– Это очень интересно, но не совсем понятно! Как же они могли вас коснуться? – спросил Иван Савельевич. – Ведь карательный закон о колосках был изобретён и принят для неукоснительного исполнения в далёкие тридцатые годы, задолго до вашего рождения. 

– Этот злосчастный закон, хотя и был принят в тридцатые годы, но его никто не отменял и в сороковые, и в пятидесятые годы. Его печальное и тревожное эхо ещё долго прямо или косвенно отзывалось и в более позднее советское время, когда любого крестьянина, не угодившего партийцам и их верным служакам в пагонах, могли ни за что посадить в тюрьму. 

– Мы знаем, что в послевоенные годы жизнь в деревне постепенно налаживалась и восстанавливалась, и вряд ли была крайняя нужда подбирать упавшие колоски, оставшиеся в поле после жатвы, зная, что за такое «преступление» можно угодить в тюрьму, лишившись свободы на многие годы.

– Действительно, сельская жизнь во многих разрушенных и сожжённых немцами деревнях худо-бедно возрождалась и восстанавливалась, но восстанавливалась очень медленно и с большим трудом. Поднималась деревня из послевоенных руин руками убиенных горем вдов, впрягавшихся в плуг и телегу вместо коня. Поднималась деревня руками несовершеннолетних сирот, выполнявших непосильную мужицкую работу, и мозолистыми, непослушными руками согбенных и немощных мужиков и баб. После войны домой в деревню вернулся только каждый третий солдат. Многие из вернувшихся солдат были тяжело ранены. И они, конечно же, работать ни в поле, ни дома не могли. Кого-то считали пропавшим без вести, а подавляющее большинство солдат, вчерашних крестьян погибли, защищая своё отечество…

– Большое горе и непоправимая беда в послевоенное время свалились на деревни и сёла. Они не успели стать на ноги и оправиться до войны, после варварского их разорения в двадцатые и тридцатые годы, когда крепких крестьян расстреливали либо сослали, а остальных насильно загоняли в колхозы. Больше других пострадали многие деревни и сёла на территориях, оккупированных немцами. Сильно пострадала и наша деревня Вязово, где более половины хат было сожжено отступающими немцами. Обо всех этих ужасах сороковых годов со слезами на глазах рассказывала моя мать и старшие братья и сестра. Мне же запомнился один эпизод, случившийся в моей жизни спустя шесть лет после войны. Тогда её страшные следы ещё долго оставались везде и были видны и в лесу с многочисленными глубокими ямами-воронками от разорвавшихся снарядов, и на просёлочных дорогах с минами в виде разноцветных приманок, и в поле, где в мягкой почве застревали огромные неразорвавшиеся снаряды, изрядно покрывшиеся ржавчиной…

– Этот эпизод, наверно, связан с трагическими и печальными последствиями войны? – полюбопытствовал Иван Савельевич.

– Он прямо не связан с войной, а с началом пятидесятых годов. Это было мирное время, но в нашей деревне ещё не зарубцевались раны варварского нашествия немцев. На одних пожарищах, где раньше стояли добротные, бревенчатые хаты, крытые соломой, с двумя или тремя окнами на улицу, не смогли либо не успели построить новые, и они зарастали репейником и бурьяном. На других были наспех поставлены небольшие, убогие хатки с одним окном, в которые перестраивались чудом уцелевшиеот пожара прокопчённые дочерна бани и надворные амбары с глухими стенами. И в каждой такой крохотной хатке едва вмещались печь, дощатый настил – деревенская кровать с соломенным матрасом и небольшой столик с лавками.

Некоторые семьи, чьи хаты были сожжены немцами во время войны, вынуждены были переселиться к своим родственникам, как правило, многодетным семьям, и им самим едва хватало места в своей тесной хате, но они по-братски делились своим кровом, помня о ближних своих и зная, что в тесноте, да не в обиде. В хату моего дедушки и бабушки по матери во время войны попал снаряд, и её брёвна разбросало, а на её месте осталась глубокая обгоревшая воронка. Чей снаряд разбомбил хату, вражеский или свой – это так и осталось тайной. Да и если бы узнали об этом несчастные люди, потерявшие родной кров, то вряд ли было бы им легче. Из фронта не вернулись их три сына. Построить себе хату они были не в силах, поэтому и жили вместе с нами. Тяжёлые потрясения прошедших десятилетий, включая принудительную коллективизацию и войну, изрядно надорвали их здоровье. Хлебнув горя, они тяжело заболели и в невыносимых муках умерли, не дожив и пятидесяти пяти лет. Сначала через три года после войны умер дедушка, а потом, спустя четыре года покинула сей мир земной и бабушка. Убиенная горем, она каждый день до самой смерти с горькими слезами на глазах вспоминала о своих сыновьях, не вернувшихся из фронта, и до последнего вздоха надеялась, что они все-таки вернутся домой, несмотря на то, что ещё во время войны поочерёдно приходили печальные вести об их гибели… 

В каждой семье случилась непоправимая беда – из фронта не вернулись многие родные и близкие: родители не дождались своих сыновей, а дети – своих отцов. У кого-то погиб отец, а кто-то потерял сыновей. Горе и несчастья у всех были разные. Но каждому казалось, что его горе самое большое и что он самый несчастный человек на свете. И каждый человек, убиенный горем, по-своему был прав: разве можно измерить горе, если оно безгранично. В деревнях и сёлах в то страшное время, как и до войны, было ещё одно общее горе, была ещё одна общая беда – крестьяне еле-еле сводили концы с концами. За работу в колхозе от зари до зари им почти ничего не платили, а собранного из своего приусадебного участка хлеба – самого необходимого продукта питания, далеко не всегда хватало до нового урожая, чтобы прокормить многодетные семьи...

В сельские лавки основные продукты питания, включая хлеб, не завозились – партийные диктаторыи их приспешники считали, что деревня сама себя прокормит. Любая деревенская лавка была похожа не на городской магазин с широкими, длинными прилавками и полками, худо-бедно заполненными никому не нужными товарами, а на крохотную хатку на курьих ножках без окон, но с одной дверью. В таких лавках были всегда в избытке залежалые сигареты, папиросы и махорка. Курите себе на здоровье. Были всегда в продаже и никогда не переводились ни водка, ни вино. В деревне предпочитали покупать водку, и это случалось весьма редко – здоровых мужиков, пристрастившихся к зелёному змею, в послевоенной деревне почти не было. Вино же, мутное на вид и с густым осадком, неизвестно с чего сделанное и разлитое в бутылки с красивой этикеткой, годилось разве что для покраски заборов. Пейте себе до отвалу, а закусить было нечем. Так что было чем заливать горе при любом несчастье, которое случалось каждый день в каждой семье, и об этом «заботились» партийные «слуги народа». Однако такая лукавая забота оставалась без внимания – бутылки с горячительными напитками подолгу застаивались на полках сельских лавок, покрываясь серым слоем пыли, и на них подолгу засиживались проворные, вездесущие мухи, оставляя после себя тёмные, трудно смываемые пятна. Обеспечить же честных сельских тружеников хлебом, который они добывали своими мозолистыми руками, партийные вожаки не хотели и не могли. Не хватало хлеба в городах и посёлках. За ним с раннего утра ещё до восхода солнца выстраивались длинные многочасовые очереди, а иногда проголодавшиеся покупатели вынуждены были брать штурмом полупустые магазины, чтобы купить хотя бы одну буханку чёрного хлеба на всю семью. Поставлять же хлеб в сельские лавки – эту «архиважную» задачу партийные властители даже не ставили. Гвозди бы делать из этих людей, то, по меткому слову поэта, не было бы крепче в мире гвоздей. И к этому образному выражению следовало бы добавить: такими несгибаемыми гвоздями вполне возможно забивать всё и всегда и в любую погоду. 

Главным же для многих партийных вожаков, закалённых в огне и буре революционного дурмана и по своей натуре похожих на крепкие гвозди, было совсем другое – разделять и властвовать, чтобы поскорее оказаться у горнила власти. Освободившись от совести, они не стремились проявлять хоть какую-то малейшую заботу о трудовом народе, который, испытывая каждый день нужду в самом жизненно необходимом, кормил и поил их от пуза. Поэтому бедные, нищие люди спасались от голода, кто как мог. Кто-то добавлял в хлебное тесто измельчённый картофель, что было вполне приемлемо, и испечённый хлеб получался вполне съедобным и даже вкусным, но беда заключалась в том, что запасы картошки, как и ржаной муки тоже кончались. Кто-то примешивал в тесто картофельные очистки, что было вовсе не безвредно и даже опасно для здоровья. Кто-то выпекал хлеб с лебедой или крапивой, или сосновой корой, а кто-то вынужден был идти в поле собирать ржаные либо пшеничные колоски, опавшие на землю во время жатвы, и оставшиеся на земле они всё равно сгнили бы... 

Оба собеседника призадумались. По притихшему голосу, едва слышному и выражению бледнеющего лица Сергея Корнеевича было видно, что он сильно переживает и волнуется, погрузившись в свои воспоминания о безрадостном детстве. И Иван Савельевич хотел перевести разговор на другую тему, чтобы как-то успокоить своего коллегу. Не дождавшись реакции своего собеседника, Сергей Корнеевич тихо, еле слышно  промолвил:

– Я ещё не рассказал о главном, о своих печальных колосках.

– Мы сегодня слишком много говорили о печальном прошлом. Может быть, об этом мы поговорим в следующий раз.

– Мне бы хотелось сделать это сегодня, если не возражаешь, Иван Савельевич.

– Слушать печальные истории всегда легче, чем их рассказывать. Особенно горьки до слёз воспоминания о детских годах, лишённых радости…Но мне нужно ещё готовиться к завтрашней лекции.

И коллеги решили продолжить беседу при следующей встрече. 

Библиографические ссылки 

Карпенков С.Х. Русский богатырь на троне. М.: ООО «Традиция», 2019. – 144 с.

Карпенков С.Х. Стратегия спасения. Из бездны большевизма к великой 

России. М.: ООО «Традиция», 2018. – 416 с.

Карпенков С.Х. Незабытое прошлое. М.: Директ-Медиа, 2015. – 483 с.     

Карпенков С.Х. Воробьёвы кручи. М.: Директ-Медиа, 2015. – 443 с.

Карпенков С.Х. Экология: учебник  в 2-х кн. Кн. 1 – 431 с. Кн. 2 – 521 с. М.: Директ-Медиа, 2017.

Степан Харланович Карпенков 

 

Рейтинг всех персональных страниц

Избранные публикации

Как стать нашим автором?
Прислать нам свою биографию или статью

Присылайте нам любой материал и, если он не содержит сведений запрещенных к публикации
в СМИ законом и соответствует политике нашего портала, он будет опубликован